Форма входа

Поиск

Наш опрос

Оцените мой сайт
Всего ответов: 51

Статистика


Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0
Главная » Статьи » ВОЕННЫЙ ПСИХОЛОГ, ПОМОЩЬ ПСИХОЛОГА УЧАСТНИКАМ БОЕВЫХ ДЕЙСТВИЙ, АТО В УКРАИНЕ, ПОМОЩЬ ПСИХОЛОГА, АТО

ИНТЕРВЬЮ С ВЕТЕРАНОМ ВОЙНЫ ВО ВЬЕТНАМЕ, ПСИХОЛОГОМ ФРЭНКОМ ПЬЮСЕЛИКОМ О ПСИХОЛОГИЧЕСКОЙ ПОМОЩИ ВЕТЕРАНАМ ВОЙНЫ (Часть 2)


ПОМОЩЬ ПСИХОЛОГА УЧАСТНИКАМ АТО В УКРАИНЕ (жми сюда)

 

В декабрьский вечер, после рабочего дня, в уютном ресторане на Оболони в Киеве, мистер Пьюселик любезно согласился продолжить беседу о столь важной теме. Я и Александр Сударкин, подготовив перечень вопросов (по большей мере составленных на основе разговоров с коллегами после публикации первой части), диктофон и свое внимание, сразу приступили к беседе, без раскачки.

Отдельная благодарность Ольге Попковой за профессиональный перевод и точную передачу содержания (Источник:http://vovchenko.com.ua/intervyu-s-frenkom-pyuselikom-chast-2-prodolzhenie.html).

  

Николай Вовченко. В прошлый раз мы закончили наш разговор о методе «Челнок» для терапевтического разговора с ветераном.

Фрэнк Пьюселик. Да, именно так. Челнок курсирует по одному и тому же маршруту столько, сколько нужно.

Ты получишь сигнал от ветерана, когда наступит время выйти из разговора. Либо его тело начнет зажиматься, либо поменяется взгляд, либо голос начнет напрягаться и его звук станет жестче. Всё, тогда говорим о чем-то другом. Скажите спасибо и меняйте тему разговора.

Как только ты останавливаешь ход беседы в нужный момент, ветеран понимает, что сам может вести процесс разговора. И он сам даст понять, когда будет готов снова говорить на прежнюю тему (о войне – прим. ред).

Вы можете переключиться на разговор о погоде или о чем-то еще, о чем угодно. Потом ветеран скажет: «Хорошо. Давай еще раз попробуем». Ведь он сам хочет из-под этой тяжести вылезти. И делает это в меру своих сил.

 

Н.В. Вы говорили, что одна из больших сложностей в работе – это так называемый синдром «вина выжившего». Что это за синдром?

Ф.П. Обычно, если солдат был рядом во время гибели одного из друзей, или они участвовали в военной операции, в ходе которой кто-то из них погиб, то у человека возникает огромное затруднение в том, чтобы объяснить себе, почему погиб один, а не другой. Это ведь непредсказуемо – но ветеран все равно ищет объяснений.

«Почему он погиб? – спрашивает себя солдат. - Потому что он был на полшага впереди меня? Но ведь в этом нет ничего общего с выполнением или нарушением правил. Просто он поставил ногу не туда. А теперь его нет».

Если воин отправлялся на войну с низкой самооценкой, нехваткой внутреннего стержня или чего-то еще, тогда они очень склонны создавать в себе  такое чувство: «Не тот умер. Почему из всех нас именно он?» или «Ведь такие, как я, не заслуживают жить, а умер он! Лучше бы он, хороший парень, выжил». И такого рода чувства и мысли возникают у ветеранов военных конфликтов весьма часто.

  Симптомы у этого синдрома, на первый взгляд, очень похожи на симптомы ПТСР в целом: забывает/вытесняет из памяти некоторые моменты, очень импульсивен/ «заводится с полоборота», иногда проявляет сильную агрессию. Тут мы видим еще два варианта поведения: 1) говорит только о том, что произошло там; 2) полностью абстрагируется от этой темы. Т.е. «золотой середины» тут не бывает: ветеран либо говорит об произошедшем бесконечно, либо вовсе отказывается от разговоров на тему произошедшего.

 

Н.В. Как с этим синдромом работать? Какие есть стадии или процессы, которые нужно пройти, чтобы достичь терапевтического успеха?

Ф.П. Существует некоторое количество действий, которые обычно можно предпринять в данном случае. Частично выбор последовательности действий зависит от самого ветерана. Если он вообще сейчас способен проходить терапевтические процессы, принимать в них активное участие, тогда определенные вещи можно и нужно делать, и они действительно дают очень хороший результат.

Для того, чтобы психотерапевт мог провести работу с этим синдромом качественно, он должен уметь выполнять ряд терапевтических процессов. В целом их суть такова: «Давай, представь, что ты сейчас говоришь с этим самым другом». Это процесс, который знаком под названием «Посади маму на стул!» (Прим. Элемент работы ТДС (Терапия Диссоциированного Состояния). Метод, созданный Фрэнком Пьюселиком, который эффективен в работе с сильными психологическими травмами и внутренними конфликтами). Без подготовки примерно 2 человека из 10 вообще способны пройти через такой психотерапевтический процесс. Все остальные в этой ситуации посмотрят на терапевта и скажут: «Что это значит? Как это - будто он сейчас здесь? Ты вообще о чем говоришь?»

Этот процесс можно также проводить в виде метафоры, «управляемой фантазии» (техники психотерапиии – прим. ред.) или других техник. В конце концов, выбор и скорость изменений будут зависеть от самого ветерана.

Важно помочь человеку (пациенту – прим. ред.) найти возможность в какой-то форме заявить погибшему: «Мне очень жаль, что тебя сейчас нет в живых. Очень жаль, что погиб именно ты. И вместо того, чтобы я разрушал и свою жизнь, я собираюсь двигаться дальше, жить своей жизнью».

Некоторые пациенты-ветераны с охотой учатся думать «за нас двоих», используют тот факт, что одного из нас уже нет в живых, и начинают пользоваться этой мыслью как мотиватором, движущей силой для того, чтобы снова начать жить. Некоторым этот способ не нравится. Мне же, например, он очень подходит. Это именно то, что я предпринял в свое время, когда проходил этот процесс сам как ветеран.

Очень часто в ходе боевых действий бывает так, что они не смогли, не успели искренне попрощаться с человеком, с погибшим другом. У них просто не было возможности оплакать погибшего, у них не было возможности пройти через все ощущения и чувства, которые обычно сопровождают потерю близкого человека.

Достаточно двух-трех хороших (психотерапевтических – прим. ред.) процессов, чтобы человеку стало легче: чтобы выплеснулись эмоции, пролились слезы. Пусть выкрикнет Всевышнему всё, что он о нем думает, пусть поломает стулья, побьет стены или еще что-то… Нужно просто «открыть дверь» накопившимся эмоциям. Это то, что они не сделали в свое время. Гнев, недовольство, обида – это все ищет выход. Но, опять-таки, стоит помнить, что все определяется характером процессов, на которые готов идти человек.

Иногда важно сделать так, чтобы пациент озвучил монолог погибшего, высказался как будто бы за него. Терапевт может предложить: «Ты ведь знаешь его, он знал тебя, и каким-то образом он смотрит на тебя сейчас, видит, как ты живешь, как ты себя ведешь. Как ты думаешь, ему нравится то, что он сейчас видит? Приятно ли ему наблюдать за твоей жизнью?»

Если у человека вообще есть сила пройти через такой процесс, если у него есть гордость и достоинство – этот процесс может пройти сильно и эмоционально. Допустим, он представляет,  что погибший друг смотрит на него, и говорит ему, что он трусишка (может, более мягкими словами), потому что не может взять себя в руки и начать жить заново. Если ветеран будет в состоянии ощутить такой посыл, прочувствовать как будто со стороны погибшего друга, то, как правило, этот процесс может стать очень быстрым и сильным ключиком, который дает ветерану возможность открыться, выпустить все накопленные эмоции и начать жить по-настоящему. Потому что, если человеку дают хорошего пинка погибшие или ушедшие из жизни люди, если он смог это представить, то это происходит очень быстро, мощно и эмоционально.

 

Н.В. Какие действия в этом процессе выполняются со стороны консультанта-терапевта?

Ф.П. Консультанту очень важно оставаться в рамках Правил Поведения в Бою (отдельный свод правил, см. методичку по управлению ПТСР для солдат – прим. ред). Терапевту важно знать, когда можно оказывать психологическое давление, а в какой момент давить уже нельзя. Эти правила помогают знать, что нужно делать, а что делать ни в коем случае нельзя. Зная правила, работа по излечению пойдет гораздо эффективней.

Скорость терапевтических изменений зависит от нескольких параметров. Один из основных – качество отношений между консультантом и консультируемым. Если есть определенное доверие, тогда, как правило, человек в состоянии двигаться  по процессу излечения довольно быстро. Нужно понимать, что под словом «быстро» мы понимаем 6 месяцев, а может – и год. В ходе процесса консультирования может быть две встречи в месяц, может быть лишь одна. Если у сторон нет достаточного  раппорта (психологического доверия – прим. ред.), а я видел таких консультантов, и хоть они и были очень сильно вовлечены в процесс, у них уходило 2-3 года на то, чтобы довести человека до точки, где все накопленное по-настоящему преобразовывалось. Если психотерапевт знает подходы и техники НЛП, терапевтический процесс можно провести значительно быстрее.

 

Н.В. После первой части интервью я получал от психологов много вопросов. Особенно часто звучали вопросы от мужчин-психотерапевтов, у которых возникало предположение о том, что ветеран может сказать: «Что ты мне можешь сказать? Ты там не был!» Понятно, что есть правила, есть принципы ведения психотерапевтического процесса и так далее. И все же, как правильно создать раппорт с человеком, особенно в первые две-три минуты разговора, чтобы избежать подобной реакции солдата?

 

Ф.П. Говорить прямо и просто говорить правду. «Я хотел бы поработать с вами вот с такой целью или с такой темой. Меня «там» не было. Именно поэтому я буду обращаться к вам за тем, чтобы вы помогли мне узнать то, чего я не знаю – кроме всего остального, что мы будем делать. Я хорошо подготовлен, мне очень важно быть полезным, и я буду делать все настолько хорошо, насколько я способен. Если я периодически буду выходить за рамки приемлемого для вас, я прошу вас о том, чтобы вы мне сказали об этом - возможно, я чего-то буду не понимать. В процессе терапии вы ведете, а я двигаюсь за вами».

После такого вступления подавляющее большинство ветеранов способны тебе ответить «Хорошо». Очень невелик шанс найти человека, которому даже Всевышний не поможет. Но если ты дашь ветерану хоть малейший намек на то, что ты говоришь больше, чем можешь сделать  - пиши пропало. На этом разговор может закончиться. Ветерану нужна твоя честность и  в некотором смысле смирение. Озвучивай то, что ты сейчас собираешься с ним делать, проси о необходимой помощи и обратной связи. И тогда большинство ветеранов сделают то, о чем вы договоритесь.

Он ведет – это очень важно запомнить. Здесь важно разговор вести так, чтобы ветеран понял, кто в этом процессе главный. И тогда большинство ветеранов найдут в себе силы начать тебя уважать. В противном случае он просто отреагирует: «Ты будешь мне рассказывать, что я должен делать или что я должен чувствовать, ни разу не побывав там?»

Поэтому необходимо сразу установить правило, кто ведет процесс.

 

 Н.В. Есть ли какие-то критерии, которые помогут понять, когда прошел самый напряженный этап, пик терапевтического процесса? Как возвращать человека в реальную жизнь, чтобы консультант не стал своеобразным «костылем» для консультируемого? Как завершать процесс терапии ПТСР?

Ф.П. Отношения с человеком, который проходил какие-либо сильно травмирующие ситуации, в особенности с ветераном, никогда не становятся классическим случаем терапевтической связки. Никогда. События, скорее, будут развиваться таким образом:  «Я хорош в том, чем я занимаюсь, ты преуспел в своей деятельности. Наш разговор посвящен мне, и здесь я веду. Но, возможно, ты знаешь что-то, что может помочь. Соответственно, я буду открыт к тому, чтобы тебя выслушать, но от темы к теме, от ситуации к ситуации...»

Обычные терапевтические отношения же зачастую представляют полную полярность описанным. Они похожи вот на что: «То, что ты говоришь обо мне, гораздо ценнее и важнее, нежели то, что я о себе думаю. И твои слова более правильно отображают действительность». Если терапевт вообще может соображать, то он никогда не допустит такой психологической связи с ветераном. Ветеран не поверит просто словам. Результата не будет, если говорить ему, что делать и во что верить - ведь это тогда будут изменения для терапевта, а не для него. А значит, он должен чувствовать свою ответственность в процессе изменений. Это первое.

Второе. Я понимаю, что если я консультант ветерана – то я буду другом этого человека всю оставшуюся жизнь. В особенности, если я сам являюсь консультантом-ветераном. Я никогда не буду говорить: «Все, наша работа закончилась, мы никогда с вами больше не увидимся». Я могу, конечно, сказать что-то вроде: «Вот когда вы меня убедите, что вы во мне больше не нуждаетесь – тогда и перестанем видеться регулярно». И это произойдет только тогда, когда он мне сам скажет: «Вот это у меня стало получаться лучше, вот здесь у меня хорошо, вот здесь – тоже в порядке. Я больше не делаю это, не делаю то. Отношения в браке у меня улучшились, все у меня стало лучше… Спасибо!»

Причем даже если я все это услышу, то это совсем не означает, что всему сказанному я собираюсь верить. Да, я буду очень рад, что он это сказал, и даже если какая-то часть еще не до конца является правдой, то убеждение ветерана, что он уже выздоровел, поможет ему выздороветь на самом деле. Значит, он начинает чему-то учиться, он начинает создавать себе светлое и здоровое будущее. И бывает так, что ветераны немного преждевременно начинают заявлять, что они чувствуют себя лучше, чем есть на самом деле. Мол, есть мелочи, но это со временем решится, и я сам справлюсь... И я им буду продолжать говорить: «Поздравляю тебя, молодец! Если какие-то мелочи начнут тебя беспокоить, и ты захочешь поговорить  - просто как друзья - ты знаешь, где меня найти. Если когда-то всплывет что-либо, что  тебе будет интересно, и ты захочешь об этом поговорить, обращайся. Я работаю с тобой, ты – со мной».  Просто я никогда не буду ему указывать, что делать. Я считаю, что если человек, вернувшийся из горячей точки, знает, что «если что-то произойдет, всегда есть тот, кому я могу перезвонить, приехать в кабинет или обратиться за помощью» - то ветерану будет легче прийти ко мне тогда, когда ему это станет нужно.

 

Н.В. Можно ли то, что Вы сейчас рассказали, приравнять к  правилу, о котором Вы говорили раньше: «На войне есть друзья, которые доказали своими поступками, что им можно доверять». И ветеран, таким образом, в реальной жизни в лице консультанта, может быть, найдет ту поддержку или опору, которую он не может найти у людей, считавшихся друзьями до войны?

Ф.П. Очень точный вопрос! Нет, это не то же самое, но очень близко! И есть кое-что еще в подобных отношениях, о чем терапевт должен знать и быть очень осторожным. Например, терапевт провел сессию, на которой ветеран рассказал о чем-то конфиденциальном. После такого рассказа терапевт не может допустить ситуацию, при которой кто-то другой ветерану скажет: «Знаешь, мне кое-кто сказал, что ты делал то и это». Если утечка информации после сессии произойдет – отношения закончатся. Как я и говорил раньше, ветераны к конфиденциальности информации относятся очень серьезно.

Создаются те же ограничения и используются те же навыки, что и в зоне боевых действий. «То, что происходит между нами, остается только между нами. Если ты прикрываешь мне спину, то ты делаешь это до конца. То, что мы обсуждаем, мы не выставляем напоказ».

Если терапевт не ветеран и не был в горячих точках, то ему нужно быть очень сообразительным и очень осторожным. Я был знаком с рядом консультантов-терапевтов, которые нашли способность выстроить и поддерживать отличные отношения с ветеранами-клиентами. Хотя они никогда не участвовали в боевых действиях. И знаю многих других, которые пробовали установить подобные отношения, но у них не получалось.

И дело даже не в том, что именно ты будешь говорить. Помните, что основное в отношениях ветеранов – не в словах. Не в обсуждениях дело, а в действиях.

 

Н.В. Какие «подводные камни» есть в таких отношениях? Есть ли типичные ошибки, которые может допустить консультант?

Очень важно такие отношения не путать с дружбой. Я не буду сидеть с ним в баре, например. Все-таки терапевтическая работа - очень специфический вид взаимодействия. И нельзя в этих отношениях «класть ноги на стол». Если ты станешь для клиента-ветерана «дружбаном», с которым можно выпить пива, он никогда больше не раскроется перед тобой в кабинете. Если ты станешь с ним ухлестывать за девушками, то ты станешь «тем, кто с ним ухлестывал за девушками». И все, терапия закончилась.

На мой взгляд, терапевтические отношения - это специфический, уникальный, особый вид отношений. В них вы можете сказать лишь следующее: «Если я когда-нибудь буду тебе нужен, то я здесь, рядом, в кабинете». А не в кафе, в бассейне, в пивной, в спортивном зале. Ну а если встретились – то вы просто встретились в одном помещении. И все. Это первое.

Второе. Конгруэнтность, конгруэнтность, конгруэнтность. (Термин НЛП, который означает,  что слова человека соответствуют его действиям – прим.ред.). Например, человек, с которым я работаю, говорит мне: «Все, давай закончим консультирование. У меня уже все хорошо. Я в порядке». Я говорю ему: «Хорошо. Рассказывай». Он начинает, например, с шести сфер своей жизни. Я говорю: «Рассказывать о каждой по порядку. Давай, говори, что в каждой из этих сфер происходит». Я говорю ему это, потому, что не готов верить просто на слово. И он знает, что ты не веришь на слово. Не потому что ты считаешь, что он обманывает, а потому, что он для тебя достаточно небезразличен, и именно поэтому ты задаешь ему такие вопросы. Это делается для того, чтобы ты, терапевт, мог быть уверенным в том, что он тебе говорит. Говорить нужно обязательно.

Например, он рассказывает про свой брак. И в ходе беседы говорит: «Все нормально, она довольна». Как его консультант-терапевт, ты уже знаешь некоторые моменты в поведении его жены, которые раздражают твоего клиента. Поэтому ты спрашиваешь: «Что ты делаешь, чтобы это так и было дальше?» Или так: «Тебя уже не раздражает то, что она делает?» Клиент может на словах ответить: «Нет», но часто телом, лицом, голосом он показывает совершенно другой, т.е., неконгруэнтный ответ. И ты ему говоришь: «Ага. Так я тебе и поверил. Нет. Ты помнишь, что ты со мной разговариваешь? Это же я!» Ну или что-то в этом духе. У тебя как у терапевта должно быть определенное число способов проверок на конгруэнтность, чтобы ты смог быть уверенным в том, что говорит клиент.

 

Александр Сударкин. Какие еще способы проверок на конгруэнтность своих клиентов Вы используете?

Ф.П. Периодически, я работал с людьми особенно проблемными. Такой человек иногда представлял угрозу другим, физически мог обидеть жену и ребенка, бесконечно терял работу. Если он говорит, что «все хорошо», то я мог ему сказать: «Я тебе верю, ты мне дорог, но я знаю, что ты, черт возьми, солдат. Поэтому я пойду и поговорю с твоей женой, с твоим начальником. Они мне скажут то же самое, что сейчас мне сказал ты?» И обычно в таком случае клиент тебе скажет: «Ладно, ладно. Ну, не совсем все так».

Поэтому в ситуации, в которой у человека возникают большие проблемы, я буду готов ему сказать: «Я буду говорить с твоими детьми, с женой, начальником, друзьями и т.д. Потому что твое будущее для меня что-то значит, возможно, оно для меня даже настолько важно, насколько оно важно когда-то будет для тебя. А я тебе обещал, что  буду помогать с этим.  И я ни на секунду сейчас не верю тому, что ты мне сказал. Потому что я знаю, что это не так. И ты это знаешь, поэтому я буду тебя проверять».

В зависимости от того, как и когда ты будешь это говорить, ты можешь услышать, например, такое: «Ладно. Мне еще нужно будет вот это подтянуть, вот это доработать и т.д.» Или клиент может сказать тебе: «Хорошо. Можешь говорить с ними». Это, кстати, очень хороший признак. И ты идешь и разговариваешь с ними. Жена скажет тебе правду о состоянии мужа. Дети остаются детьми, поэтому не важно, что они скажут словами, их выражение лица скажет правду вместо них. На вопрос: «Как у тебя с папой дела?» - ребенок может и ответить: «Нормально». Но гораздо более важно смотреть на то, как он это говорит. Его эмоциональное состояние, мимика, реакции сами расскажут, что происходит на самом деле. А я просто наблюдаю, перепроверяю. Если у меня возникают хоть какие-то сомнения или вопросы, я обязательно перепроверю. Но я своим клиентам-ветеранам также всегда сообщаю, что я буду это делать! За спиной не делай этого никогда. Проверяй! Спрашивай у людей, спрашивай у жен, у начальников, друзей. Задавай вопросы: «Что он делает? Чего он не делает?» В большинстве случаев людям не безразлична судьба их близкого человека, поэтому если у них еще есть отношения, есть близость, они будут тебе с охотой рассказывать все как есть. Это не значит, что они скажут чистую правду, но это их правда, и я потом передам солдату то, как его поведение выглядит со стороны. Например, могу ему сказать: «Они говорят, что ты хорошо делаешь вот это, это и это, но у тебя по-прежнему сохраняется вот такое поведение вот в такой ситуации. Расскажи мне, что в этом случае происходит с тобой. Это ведь я. Мне можно рассказать». Используй раппорт, будь конгруэнтным сам. И я никогда не завершу свою работу терапевта, пока не увижу максимальную конгруэнтность у клиента в ходе описания основных пяти-шести тем, с которыми мы работали.

Ты всегда начинаешь работу с рассказа об определенных затруднениях и сложностях. Например: «Первое - у меня есть мысли о том, чтобы лишить себя жизни. Второе: я постоянно теряю работу. Третье: я не доволен семьей, боюсь, что я могу их ударить. Четвертое - я не могу находиться в толпе, потому что она меня бесит. Я не выношу, когда человек стоит у меня за спиной». Для метода ТДС это не одно проявление - это целый набор отдельных задач для терапии. И каждая из них может быть довольно глубока и требовать проработки. Поэтому мне иногда не нравится, как работают некоторые терапевты в таких случаях. Они говорят: «Назови мне симптом» (то, что беспокоит и лежит на поверхности – прим. ред.). Ветеран говорит о симптоме, терапевт его исправляет и заявляет: «Все, теперь ты здоров». Я считаю, что делать так – не совсем правильно.

 

Н. В. Есть ли правило, говорящее терапевту, с какого симптома начинать работать с клиентом-ветераном? С самого тяжелого или, наоборот, с самого легкого? И если есть, то в чем разница?

Ф.П. Я начинаю с того, с чего клиент готов начать. Просто по его собственной психологической готовности. Я готов увидеть открытой любую дверь - мне все равно, в какую «дверь» они захотят меня впустить.

 

Н.В. Представим, что вы выбрали 4-6 сфер жизни, клиент с ними работал и говорит терапевту о том, что у него все хорошо. Если при рассказе о решенных вопросах он конгруэнтен, то можно ли говорить о том, что клиент действительно решил свои задачи?

Ф.П. Это мое личное мнение или мой личный опыт. В такой момент я не считаю какую-либо тему закрытой, завершенной или проработанной. Я считаю, что мы теперь дошли до такого этапа, где он теперь сумеет или сможет достаточно успешно справиться с ситуациями в той или иной сфере жизни. Это будет значить, что клиент не делает ничего плохого, а напротив, начинает делать хорошие поступки. Завершил ли он всю необходимую работу? Нет. Настоящее завершение – это дело 10 лет, 15 лет работы.  Даже и я сам не закрыл все свои вопросы, а ведь я работаю с ними уже около 40 лет. По-прежнему возникают ситуации, в которых у меня проявляются очень сильные чувства. Здорово ли это или признак того, что не все так хорошо? Я не знаю, да и мне бывает все равно, как такая ситуация называется. Я знаю, что могу и сохраняю те чувства, которые иногда всплывают, и я по-прежнему помню моих ребят, которые погибли и, наверное, буду помнить их помнить всю свою оставшуюся жизнь. И для меня это нормально.

Можно сказать, что это процесс (терапии ПТСР – прим. ред.) на всю жизнь. Просто однажды вы подходите к такому этапу, где человек больше не доставляет себе неприятностей, не избегает других людей, не избивает своих любимых, не уходит в горы и не прячется там ни от кого. Например, когда я уходил в горы  от людей, я вызывал артиллерийскую поддержку. Я уже об этом не раз рассказывал, как я сидел ночью, и делал вид, как будто у меня было радио, и готовил артиллерийский удар по позициям врага, чтобы быть в безопасности. Я должен был сообщить свои артиллеристам свои координаты, и заснуть не мог, пока их не сообщил. У меня было правило: передал координаты – тогда можно идти спать (смеется). У каждого это проходит по-своему.

 

Н.В. А какие есть моменты, показывающие, что какой-то этап работы завершен?

Ф.П. Пожалуй, это то, насколько личность функциональна, успешна, продолжает обучаться, продолжает свой рост и свое развитие. Я обращаю внимание, насколько они  продолжают все больше и больше осознавать и находить что-то красивое в жизни, например, замечать закат, чувствовать, что ребенок держит тебя за руку. Это те вещи, которые они оставили,  теперь потихонечку начинают возвращаться к ним. Умение жить вот так: «Это же чудо! Это тебе не джунгли» (или «не зона боевых действий». Фрэнк под словом «джунгли» имеет в виду территорию боев во Вьетнаме – прим. ред). Поэтому для меня признак выздоровления – это умение радоваться, праздновать. Я очень часто вспоминаю об этом и сам очень это ценю. Соответственно для меня выздоровление от ПТСР – это бесконечный процесс, постоянное увеличение количества вещей, которым ты способен радоваться и все больше и больше испытывать состояние восторга.

Наверное, с ПТСР не бывает так: «Все, я закончил, я выздоровел, спасибо». Бесконечная трансформация, бесконечный успех за успехом, победа за победой, готовность идти дальше, быть лучше. Мне очень нравится воспринимать процесс реабилитации от ПТСР именно так.

 

А. С.. Наверное, вопрос не только в психологической травме, вопрос еще во всем том, что происходит с человеком в ходе боевых действий?

Ф.П. Например, ты можешь спокойно лежать на диване  и вдруг что-то тебе в голову пришло. Ты о чем-то подумал, что-то вспомнил. И воспоминание может не иметь ничего общего с тем, чем ты только что занимался. Вокруг ни войны, ни обстрела. Все лишь у тебя в голове.

Я вспоминаю некоторые ужасные моменты. Какие-то из них связаны с тем, чему я позволял произойти, и ничего не предпринял тогда, чтобы остановить события. И не из-за того, что я боялся, а просто потому что, наверное, я был таким же злым, как и другие бойцы. И я недоволен этим. Я не думаю, что когда-либо я успокоюсь и смирюсь. А это лишь немногие из тех событий, в гуще которых я находился. Поэтому самое губительное для вернувшегося из зоны боевых действий – это то, что происходит в голове. То, что происходило с телом, тоже важно, но гораздо опасней то, что в этот момент происходит у ветерана в голове.

 

Н.В. Какие есть основные трудности у ветерана в социуме?

Ф.П. Я очень тщательно отслеживал тот факт, что ребята-ветераны очень часто теряют работу. Почему? Они не готовы к прессингу, к психологическому давлению на работу. Если директор, который никогда не был в горячей точке, который вообще ничего не знает об этом и о правилах поведения там, подходит и начинает что-то орать ветерану в лицо, а тот в этот момент будет немного на взводе, то такой директор быстро поймет, что подошел в совершенно неподходящий момент. А парень говорит потом: «Меня  каждый раз увольняют, потому что я ломаю челюсть начальнику». И потеря работы для него каждый раз значит следующее: «Я не могу кормить семью, я неправильный, меня снова уволили, жена пилит меня за то, что что-то не так, говорит, что я тупой». И в жизни ветерана начинается бардак.

Я очень много времени провел с ветеранами, которые часто теряли работу, говоря им: «Хорошо. Вот что этот гад от тебя хочет. Он от тебя что-то требует». А ветеран ведь считает, что руководитель - тупой, и не знает, что такое настоящая жизнь. Ведь он никогда не был там, где были они.

«Вот что этот тупица от тебя хочет. И тебе нужно понимать, что именно он решает, будешь ли ты работать или нет. Поэтому, козел он или не козел, на самом деле не так уж много поменяет в твоей жизни.

 

А.С. Что в таких случаях эффективней всего предпринять?

Ф.П. Я много работал, чтобы они поняли, что делать в такой ситуации. Поняли, приняли и продолжали работать. Всегда есть аналогия, которая будет ветерану понятна: «В этих ситуациях если я буду вести себя так, как я обычно себя веду, то меня будут считать больным на голову. Поэтому нужно просто считать его, например, не гражданским начальником, а тупым полковником». Терапевт говорит ветерану: «Что ты делаешь в армии, когда встречаешь тупого полковника?» - «Есть, сэр!» - «Именно! Берешь под козырек, и выполняешь приказы. Так? Ну?»

Реакция ветерана: «Да, слушай. Какая прекрасная идея!» (смеется). Но, если я буду этого идиота воспринимать, как армейского полковника, все может поменяться. Если я продолжу его считать тупым гражданским начальником, который ничего не понимает в жизни, я сломаю ему челюсть».

То есть нужно дать ветерану его же метафоры, такие, которые он сможет понять. Там, где он уже умеет делать то, что нужно, чтобы выбрать оптимальное решение. «Ты же полковнику не будешь челюсть ломать? Так не принято. Ты говоришь: так точно, сэр! Игнорируешь его тон и идешь и выполняешь задачу».

Я очень много усилий прилагал, чтобы помочь ребятам сохранить работу и помочь им не попадать в неприятности в обществе. Мы очень много это обсуждали. Для ветеранов иногда очень тяжело быть социально приемлемым во многих ситуациях.

 

Н.В. В какие еще сложные ситуации попадает ветеран, находясь в социуме?

Ф.П. Давай я приведу часто встречающийся пример. Ты куда-то пропадаешь. Затем возвращаешься. Люди видят и знают тебя, скажем так, из «предыдущей жизни». И когда ты встречаешься со знакомыми, которых ты хорошо знаешь последние лет 10, кто-то из них непременно спросит: «Ну что, мужик, ты вообще убивал кого-то?» И этот вопрос любой ветеран, прошедший боевые действия, слышит едва ли не каждый день после того, как они возвращаются в свою социальную среду. Да, это худший вопрос, который только можно задать ветерану. Первое: ответ - да. Второе: ты не гордишься этим. Третье: возможно, ты попадал совсем не туда, куда собирался попасть.

И как только тебе задают настолько тупой вопрос, у тебя что-то начинает всплывать перед глазами, и ты пытаешься удержать себя от того, чтобы схватить спросившего за горло и бросить его на землю. Это невероятно тупой вопрос.

Есть еще одна особенность. Люди общаются с тобой так, как будто у тебя какая-то заразная болезнь. Все смеются и шутят друг с другом. Веселятся со всеми, кроме тебя. А с тобой все себя ведут «особенно», ведь «он вернулся оттуда».

В таких ситуациях, особенно вскоре после возвращения «в гражданский мир» очень тяжело сохранить умение взаимодействовать в обществе. Ветерану приходится быть для этого очень и очень гибким. И мы с ними очень много тренировались. Я обычно играю роль простого балбеса, которого он видит, скажем, на вечеринке. Ветеран слышит от меня: «Эй! Привет, чувак. Ты там хоть кого-то убил?» И я как терапевт вижу, что ветеран в этот момент начинает напрягаться. Тут я ему говорю: «Так. Стоп. Нет. Дубль два – давай повторим еще раз».

Снова говорю те же слова: «Привет, чувак. Ты там кого-то убил?» - и спрашиваю его: «Что ты хочешь мне ответить? Только так, чтобы было весело. Это же не реальный вопрос, пойми. Он ничего не значит. Что ты можешь им сказать, чтобы они от тебя отстали?» Ветеран смотрит на меня, а я ему говорю: Давай скажем ему так: «не больше, чем пару сотен. Но поскольку я их отстреливал по одному, то не считается». Я гарантирую, что они оставят тебя в покое после этого». Или можно так: «Ни одного. У меня было оружие, но я за все это время из него ни разу ни стрелял. Потому что я был хорошим солдатом». Я всегда говорил своим ветеранам: «Повеселись! Посмейся! Такие вот ситуации не нужно воспринимать всерьез. Это вопрос не взаправду, на него не нужно отвечать. Это своего рода способ сказать тебе «добро пожаловать домой» на их языке. Переведи это как «добро пожаловать», и игнорируй все остальное».

Можно еще сказать так: «Ну, там дом сгорел, я видел, как взорвался мой сосед, слышал, как насиловали девушку в двух кварталах от меня. Ты еще хочешь подробностей?»

 

Н.В. А где грань между тем, чтобы человек не считал, что ты его воспринимаешь как человека-невидимку (того, с которым никто не хочет общаться – прим. ред.), и тем, чтобы сохранять правила эффективного общения? Например, как с ветеранами правильно шутить?

Ф.П. Ты имеешь ввиду, какие правила общения должен соблюдать консультант-терапевт по отношению к ветерану?

 

Н.В. И консультант, и люди, которые не были в горячих точках.

Ф.П. Я бы сказал, что консультант вообще так не должен шутить. Он должен понять, когда даже в терапевтическом процессе это станет приемлемо, и понимать, что такое возможно только через определенное время. Например, на сессии номер 15 или 20, а не в начале общения

 

Н.В. А что делать людям, которые встречают ветерана на улице?

Ф.П. Когда ты работаешь с ветераном, когда обсуждаешь с ним то, как ему общаться с теми людьми, которые не знают что такое война, ты начинаешь эту ситуацию моделировать: «Так, что для нас будет приемлемо? Как бы ты хотел в этой ситуации себя вести?  Что бы ты хотел, чтобы они тебе сказали?» Первая версия ответов, скорее всего, будет не самой удачной. Двигайся дальше. Вторая версия ситуации уже даст чуть более эффективный вариант поведения.

- «Сказал бы ты, что ты кого-то убил? Ты хочешь отвечать честно?»

- «Нет».

- «Хорошо. Тогда чтобы ты предпочел сказать? Что тебе комфортней ответить? Давай предположим, что этот идиот задает тебе вопрос, потому что ему и правда небезразличен ответ. Что бы ты хотел в этот момент ему ответить?»

И дальше продолжай выяснять, пробовать варианты, предполагать.

«Итак, что ты хочешь сказать?  Я не знаю, какое на самом деле количество людей убил? Нажимал на курок раз 30-40. Другие люди тоже стреляли, так что, может быть, не я попал. Ты это хочешь сказать?» Большинство людей на такое предположение скажут: «Нет».

Продолжайте спрашивать. «Хорошо. Что еще? Чтобы было тебе комфортно ответить? И действительно ли люди хотят узнать ответ? Как ты узнаешь, что они хотят ответа? Потому что если им все-таки даже не наплевать, ты действительно захочешь ответить на такой вопрос или нет? Есть ли кто-то среди твоих знакомых, кому бы ты предпочел бы ответить? Кто бы это был? Понаблюдай за их реакциями на общение с тобой и пойми сам, насколько правдивым они хотят, чтобы ты был. Что им нужно сказать, чтобы тебе отвечать было комфортно?»

Представим, что ветеран говорит: «Мне вообще не комфортно отвечать».

Тогда ты ему говоришь: «Хорошо. А что и как бы ты сказал, чтобы это было тебе легко и комфортно?» Иногда он предложит свой вариант, и спросит: «А что, мне можно и так тоже отвечать?» «Конечно» - скажешь ему ты.

Потом придет время, и этот способ отвечать тоже поменяется. Ветеран в конце концов найдет свой способ отвечать на подобные вопросы.
 

ПОМОЩЬ ПСИХОЛОГА ВЕТЕРАНАМ ВОЙНЫ В УКРАИНЕ (жми сюда)

 

Категория: ВОЕННЫЙ ПСИХОЛОГ, ПОМОЩЬ ПСИХОЛОГА УЧАСТНИКАМ БОЕВЫХ ДЕЙСТВИЙ, АТО В УКРАИНЕ, ПОМОЩЬ ПСИХОЛОГА, АТО | Добавил: Владимир (15.02.2015)
Просмотров: 380 | Рейтинг: 0.0/0